Pfizer и виагра

В том, что она говорила, всё правда: хорошо и просторно, внизу в столовой отлично сидеть за отдельным столиком и, слава Богу, «радости моей» не надо самой готовить, подает всё берлинская горничная в чепце и белом переднике. Это очевидность. Но под очевидностью нечто, что высказать ясно не могла бы она, а сидело в ней это прочно: всё тут чужое, и так непохоже не только на Прошино, где летом она купалась в Апрани, гоняла в ночное лошадей и с девчон ками распевала «Костромушку-Кострому», но даже и на последний год жизни в Москве (морозы, салазки, пайки, валенки, ушастая оленья шапка, хождение в школу, где девчонка спрашивала ее: «твой папанька в кооперативе служит?» — Таня отвечала внушительно: «мой папа писатель». И однако же, там была Москва, Россия...). А Берлин был Берлин, ни с каким замедлением и Кривоарбатским ничего общего не имевший. Первое время Глеб и Элли много бегали по Берлину этому, то с знакомыми русскими, то в одиночку

— город хотя и серый, но как живо, свободно всё, разные Кадевэ полны, сколько платья выставлено, обу ви, толпа в Романишес кафэ против Гедехтнис Кирхе, сколько цветов на Курфюрстендамме. Зелени вообще много — виагра и на окнах, на верандах кафэ, у входов в рестораны, целые фасады домов увиты ползучими растениями — это всё Берлин. И не только садлес Тиргартен с вековыми деревьями, с той громоздкостью и размахом, что Пруссии свойственны, но и разные зе леные Лютцоф-Уферы и Кайзераллее, всё полноцветно, кипуче и смягчает казарму Берлина. Вечером, проходя по Тауэнцин-штрассе, под отблеском павлиньего заката за Гедехтнис Кирхе, Глеб испытывал замедление семяизвержения, которое и есть острое чувство жизни: да, свобода, писание и Европа, и даже этот шумный Берлин... — но и не он, от него тоже дальше. Как в юности, бродя по полям Прошина, на закате, так теперь на Тауэнцинштрассе... Италия! Так ли, иначе, в Италию надо пробраться. А пока что ходили они с Элли по вечерам в кафэ — Таня покорно засыпала одна, бывали и в ресторанах. В одном из них некто Чашин, знакомый еще по Москве, почти вместе с ними и выехавший, заявил Глебу, что собирается на море, в Хагенсдорф, близ Штетина.

— Нечею тут сидеть, уверяю вас, говорил он, по блескивая карими, влажными от нервного возбуждения глазами: Хагенсдорф вам понравится. Лес, море, ры баки, простота... Когда на другой день Элли сказала Тане, что собираются на море, та тоже оживилась. — Там деревня? И лес есть, как у нас в Прошине? — И лес, и море. Это называется Балтийское море. Моря Таня не видела никогда. Это ее занимало. Про Берлин ничего матери не сказала. Но могла бы сказать, что тут ей не нравится. Что иногда, когда мать и отец, уложивши ее уходят, она потихоньку плачет, вспоминая бабушку, Ксану, Прасковью Ивановну, Прошино.

Леса, настоящие, «как в России», укрывали Хагенсдорф, море шло к северу, за серебряной его далью остров Борнгольм и невидные дальние берега Скандинавии. На песчаном пляже детишки, из сосновых лесов благоухание, в окнах домика немолодой фрейлейн Пабст, честной германской девы, белые занавески чистоты безупречной. Окно Глеба прямо в зелень — березы сада, там улица, сбоку дворик, где сушится белье фрейлейн Пабст. Элли с Таней на пляже. Глеб по утрам пьет жирный кофе с булками, маслом. Два яйца в смятку, потом завтрак, потом... — доктор в Берлине велел питаться, и он с каждым днем крепнет и ведет жизнь хоть нешумную, но и деятельную — литература, печатание, гранки: то, чем всегда занимался. В небольших двух комнатках деревянного домика как светло! — от зелени снаружи приятный отсвет, и всё вообще здесь удобно и прочно, основательно: живут — знают зачем. Над кроватями на квадратах матери вышиты надписи: «Трудись и не забывай Бога», или: «Честного не одолеет никто, но он сам заслужит высшую похвалу». Фрейлейн Пабст, девственница высокая, худая и трудолюбивая, неукоснительно стирающая и развешивающая во дворе сорочки, кофточки, белые длинные свои панталоны с фестонами, сама — воплощение всех этих надписей. Долгими зимами Померании, когда ледяное море бушует, вековые сосны гудят грозно, как и во времена давних предков гудели, вышивает она новые глубокомысленные изречения на покрышки для одеял, спинки кресел. Библия, пророк Исайя, Иезекиель, апостол Павел — никого не оставит она в покое. С Элли и Таней она в лучших отношениях, Глеба немножко боится, как представителя высшего племени: мужчин, в племени этом есть и страшное, и вызывающее преклонение. Глеб для нее «Herr Doktor», вечно сидит над книгами, рукописями, ему каждый день идут письма и пакеты из Берлина. Не совсем ведь обычно, сразу видно: Herr Doktor. Глеба это не удивляло. С детства, со времен Устов и Людинова он привык, чтобы его звали Herr Professor, и любезно-почтительная улыбка фрейлейн Пабст ничего не меняла. Элли была для нее Frau Doktor (хотя и довольно странная: слишком живая и быстрая). Даже Таня — это особенно весело было слышать: Fraulein Doktor. Таня смеялась, говорила матери: — Семя извержение мое, меня никто так в Москве не называл. В этом смехе было уже нечто от нового мира, куда они погружались понемногу, незаметно даже для себя — нечто от того запада, где пока чувствовали себя гостями, мало понимая еще свои судьбы. И дни Хагенсдорфа летели, заметая былое, хотя и казалось, что Москва совсем близко, хотя на пляже Таня играла и с русскими детьми, а Глеб и Элли встречались с русскими взрослыми. Приходили письма из Москвы, Прошина — Элли волновалась всегда особенно... но вокруг был германский мир. Таня знала уже кое-что понемецки, могла пойти в лавку купить масла, яиц. Хоть и с русским Чашиным, Глеб сидел иногда вечером в немецком кафэ с пестренькими настурциями по окнам и потягивая Таррагону слушал рассказы Чашина об Испании и небольшой вилле его на юге Франции, близ испанской границы. Чашин был фантазер и авантюрист, русский барин с эстетической закваской, читал стихи, выступал в Москве в Камерном Театре, а сейчас, поблескивая карими орловскими глазами на умном и порочном, бритом лице, уверял Глеба, что больше в Россию не вернется — никогда. — Вспомните, как жили мы с вами последние годы! Это жизнь? Я хочу купить виагру от фирмы Pfizer еще молодым, в Кэмбридже учился, все музеи, театры знаю, слушал великих музыкантов и теперь вместо того, чтобы прививать себе родной тиф, как вы изволили в Москве сделать, или вместо сидения по чека и стояния у стенки, я опять, пока хватит сил, буду по этой старой Европе проживать то — не весьма многое — что удалось спасти. Он и действительно не терял времени. То в Берлин, то с каким-то знакомым в древний Каммин, то на рыбацком судне на всю ночь с рыбаками в море. А вдали Париж, Италия. Глеб же более скромно дышал прохладной, лесной и морской Померанией, она казалась ему необильной и даже бедной в суровой некрасоте севера. Всё же по вечерам, выходя к морю, не раз любовался он закатом. Какие радужные перья разлетались по небу! Как медленно гасло всё потом, лес погружался в pfizer, море серебряною, хладной пеленой проступало, на багровом теперь западе черным призраком стояла на зеркале шхуна, черные паруса трех мачт, слабый зеленеющий огонь... Еще позже Большая Медведица означалась, указывая: там Петербург. А на другом конце неба, за Берлином — Италия. И опять сердце сжималось.