Доска строительных объявлений

Глеб впервые видел столь богатого и непонятно-простого человека. (Он ни с кем не спорил, на Геннадия Андреича смотрел с благоговением нескрываемым и у него был такой вид, что вот сейчас он вынет чековую книжку, кому-нибудь поможет, за кого-нибудь похлопочет). — Дмитрий Дмитриевич странный человек, осо бенныйс, говорил о нем Геннадий Андреич. — Редко стный. Если бы все богатые люди были такими, то воз можно, что было бы похоже на рай. К сожалению, однако, это вовсе не такс. До рая весьма, весьма да леко. И даже вовсе непохоже. Дядя Карлуша временно перестал бывать на Земляном валу, обиделся за Баха, о котором непочтительно отозвался у Колесниковых один зоолог. Но потом вновь стал появляться. Глеб познакомился и с ним. Узнав, что Глеб уже был в Италии и даже поклонник Данте, он ласково закивал ему пухлым женоподобным лицом с лазурными как у сестры глазами. Но когда выяснилось, что Глеб собирается даже переводить Данте, на лице его изобразился почти ужас.

— А вы его хорошо знаете? конечно. Начался экзамен. Оказалось, что «Рая» Глеб вовсе не читал, «Чистилище» приблизительно, с литературою о Данте почти не знаком. Подумать только, о любимом Озанаме даже не слыхал. Ни Витте, ни Скартац цини... — И вы собираетесь переводить Данте... Вид у него был такой, что он разговаривает с безумцем. Но наверно смущение Глеба подействовало. Он налил себе и ему белого вина и сказал более мирно: — Если вы обещаете, что будете обращаться с книгами аккуратно, я дам вам — для начала — Крауса, это очень полезно. А там посмотрим. Имейте в виду, что переводу «Божественной Комедии» люди отдавали целую жизнь. Глеб так сам еще был полон жизни, так хотел брать, а не давать, что это мало ему подходило. Тем не менее дядю Карла искренно поблагодарил. — Вот видитес, обратился к Глебу с вежливо-покровительственной улыбкой Геннадий Андреич: я всегда полагал, что Карл вам подходит и будет даже полезен. Сам он считал, что и Карл, и Глеб, каждый в своем роде со странностями. Один носится с Данте, другой примыкает к «новойс» литературе, «делает вид» что понимает «самоновейшего психопата с нелепым прозвищем: Андрей Белый». Эта «новая литература», к которой Глеб отчасти и себя причислял, могла бы послужить поводом к раздору для него на Земляном валу, но не послужила. Глеб охотно пил с Геннадием Андреичем Brane Cantenac, охотно слушал рассказы о Рейнаке и поддельной тиаре Сайтаферна, изготовленной в Одессе, почтительно рассматривал медали, в которых ничего не смыслил, но Геннадий Андреич тоже понимал, что этот будто бы скромный и вежливый студент с весьма малыми познаниями очень самолюбив и упрям, в некоторых вещах совсем не уступит и задевать его не надо. Глеб тоже не приставал к нему с Блоком и Белым, а когда Геннадий Андреич восторгался «Русланом и Людмилой» на сцене («каждый раз хожус»), Глеба это не раздражало. Вооруженный мир продолжался. И весьма тем поддерживался, что Глеб занят был писанием своим и любовью, а Геннадий Андреич монетами царя Митридата.

Развод Элли кончился, подошло время брака. Венчание так и устроилось, как предвидел Геннадий Андреич: без всяких оповещений. На Земляном валу да и в Прошине о нем узнали, когда оно уже совершилось. За сокрытие Геннадий Андреич довольно долго дулся. Виновные не бывали временно в доме у Ильи Пророка, но потом произошло объяснение. Глеб волновался и убеждал, что «никак не хотел обидеть, но думал, что просто это неинтересно». «Неинтересно!». Геннадий Андреич был поражен. Такого взгляда на дело он еще не встречал. «Ну, да у них, у молодых, всё по особенному». И это его успокоило. Понемногу всё и прошло и забылось, снова стали бывать. Земляной вал всё прочнее входил в жизнь Глеба. Занимал меньше места, чем Прошино, всё-таки занимал. А теперь, вытянувшись на мягком ложе вагона, неторопливо катившего его к Себежу, Глеб, усталый, замученный последними днями в Москве, всё-таки навсегда увозил с собой все облики прошлого, не говоря уже о матери и отцовской могиле, Собачке, но и Геннадия Андреича и дядю Карлушу, Агнессу Ивановну и приживалок, и множество тех мелочей, которые казались иногда и неважными, но из них складывался весь план бытия его. Разве не важно было то лето перед войной, кото рое провели они с Элли целиком как раз в доме на Зем ляном валу? Геннадий Андреич уезжал в Крым на два месяца — Элли была несоразмерно толста, ходила в широчайшем капоте, но веселая, оживленная. Они за нимали небольшую зеленую гостиную, обращенную теперь в кабинет Глеба и жили счастливо. В книжных шкафах за стеклами книги Геннадия Андреича пе реплеты их основательны. Наверху маска Петра Вели кого выпучивала белые, страшные глаза. Окно выхо дило в тот сад, где Элли девочкой посадила жолудь — из него вырос теперь славный дубок. Росли там и клены, и липы, и сквозь зелень их лилось золото погожего лета. Зеленовато-золотистые струи его ложились в комнату с зеленым бархатным диваном, наполняли прелестью прозрачного полумрака. Здесь целыми днями работал Глеб над своей рукописью, а рядом в зале, под копией Каналетто, Элли перестукивала на машинке написанное.

В доме кроме них жила только Агнесса Ивановна, топившая их в поцелуях. Из этого дома ездили иногда по вечерам на Тверской бульвар в маленькое кафэ грека Бляциса и сидели в тени дерев, и встречались с юными своими приятелями из литературной богемы — пили турецкий кофе в крошечных чашечках. И однажды, когда выходили, некто сказал, обернувшись на Элли: — Вот поэтому-то в Москве и растет население! А в один светлый августовский вечер, в тот самый, когда Глеб поставил точку в последней фразе рукописи, Элли увезли к Красным Воротам, где дядя Штраус, муж тети Лоты, известный в Москве гинеколог, устроил ее в своей лечебнице.

Мог ли бы Глеб забыть о тех часах, когда вместе с Агнессой Ивановной сидел он в гостиной у телефона и ждал звонка, и наконец, ровно в полночь раздался он. Голос из лечебницы сказал: — Благополучно, девочка. Эта девочка, с порядочными уже косичками, сидела теперь у окна в вагоне. Подъезжали к Себежу. Поезд остановился. Прошли таможенники. Потом он тронулся и явились другие. Они тоже рылись и спрашивали. Но и они ушли. Поезд постоял постоял, да и двинулся. — Мама, теперь Россия кончается? Элли лежала на нижнем диване, тоже в изнеможении. — Нет, радость моя, ничего. Таня вышла в коридор. В сквозняке покачивались ее косички. Ленточки на концах трепетали. В руке у нее были две незабудки, остатки того, что им поднесли на вокзале. Она постояла у открытого окна и возвратилась. Незабудок не было больше в ее руке.

Россия теперь кончилась, сказала она. И отвернулась. В пансионе фрау Бок на Тауэнцинштрассе мебель в чехлах, полы сияют — пахнет жареным кофе. Элли раскладывает вещи из чемодана в большой комнате — на столе портрет Вильгельма в рамке с засушенными цветами. Через коридор, в маленькой комнатке, поселился Глеб. — Мы теперь тут и будем жить? спрашивает Таня. — Да, пока тут. А потом наверно поедем к морю. Правда, славная у нас комната? Таня вежливо вздыхает. — Да, отличная... Всё-таки, в Москве, пожалуй была больше.

И как бы спохватившись, добавляет: зато здесь гораздо чище. — Вот твои книжки... «Серебряные коньки», «Лорд Фаунтлерой», Пушкин. Таня покорно берет книжки, складывает их на столике и принимается помогать матери.